Глава 20 Romantic Collection 27

В конце апреля — итоговые экзамены в ШОДе. С девчонками я снова ехала в город, но каждый раз, когда там появлялась, то думала об одном и том же: почему в 15 лет, в январе, мне казалось, что это последний раз, а вон их сколько… приездов…

На вокзале нас встречал не только Костик, но ещё почему-то Громов с Никитой. Что делал там Громов (Никита, конечно же, с ним), оставалось для меня загадкой, с нами не было даже Грина. Но, самое интересное,  это каким-то образом тоже переплеталось с моей давней мечтой: остановка, до которой провожает Саша, и Громов с каким-то другом встречает.

Костик подстригся. Это здорово меня расстроило, больше не было той замечательной золотистой челки с пробором посредине, я старалась не подавать виду, но Костик, чувствуя напряжение, спросил:

— Я сменил прическу. Тебе нравится?

— Нравится, — ответила я.

 

Я знала, что высоких баллов не наберу и вряд ли поступлю туда, куда все стремились, но так же знала, что не наберет их и Гера. Почему-то казалось, что он не умней меня. Кстати, положительных чувств он снова не вызвал, когда видела его на общих собраниях. Это еще больше расширило пропасть внутри меня, ибо реальность полностью не соответствовала тем странным представлениям и снам, которые нападали на меня в одиночестве.

— Сначала сказали твою фамилию, а потом мою! — заметил и сообщил радостно мне Костик, когда объявляли результаты по математике.

— О, это знак свыше! — прокомментировала Дашка, а я же только улыбнулась, ощущая, что внутри, помимо пропасти, начинает разрастаться еще и какой-то блок, который не дает мне вообще что-либо чувствовать.

В общежитии у девчонок собиралось много друзей.  Как и в лагере, было много смеха и веселья, но я не могла принять в этом участия, блок внутри меня сковывал все  движения и даже, кажется, выражение лица.

Я не могла доверять своим чувствам, каждый раз они оказывались ложными, но чему могла доверять?

Мы фотографировались общей кучей, сзади кто-то встал. Не оборачиваясь, я вдруг ощутила, что этот человек испытывает ко мне очень сильные чувства, я могла бы назвать их «любовью», если бы терпела это слово. В каком-то напряжении, в задержанном дыхании, в чем-то неуловимом любовь читалось наверняка. Но… являлась ли она правдой? Может, мое воображение? Как только затвор щелкнул, я отошла от человека, не зная, был ли это тот мальчик, с которым танцевала в лагере, или кто-то еще. Я теряла почву под ногами.

Единственное, к чему не оставалась равнодушной, так это к поцелуям в подъезде. Я приводила Костика в пролет между этажами и ощущала странную сладость, целуясь именно в этом месте. Но только до того момента, пока вдруг не ощутила, что на самом деле, мне все равно с кем целоваться, и это… ненастоящее…

— Почему ты погрустнела? — спросил Костик.

Я не ответила,  потому что не знала, что сказать. Пропасть внутри разрасталась и начинала уже пугать,  скоро совсем меня захватит. В тот момент я почти физически ощутила ее холодные и липкие прикосновения.

Я подарила Костику карандашный рисунок: я, он, и именно этот подъезд с маленьким окном. Я нарисована спиной, у него — длинная челка, только лица нет.

— Я не умею рисовать лица, — объяснила Костику, а он растрогался, взглянул на меня влюбленно, и я поняла, что абсолютно далека от мира нежных эмоций, что даже не могу их принять.

«Для чего меня сделали Воином? Зачем нужна эта… сила?»

 

Один день на сессии выдался солнечным, с Костиком мы вышли на набережную, находящуюся прямо за зданием ШОДа, и там стояли под лучами солнца, обнимаясь и слушая крики рабочих на кораблях, по-весеннему было тепло и приятно. Но вдруг я ощутила себя не там, не на этой набережной, а в лагере. Тень Костика напомнила тень Геры, солнце над рекой — солнце над южным морем, шум, запах воды… Снова напало наваждение, я считала, что оно властвует надо мной лишь в одиночестве, а тут и присутствие Костика ему не помешало. Костик ещё запел:

— В солнечный день я на прогулку выхожу… — это была песня Геры, которой в лагере он доставал всех. — Не испытывая жажды, я за имиджем слежу.

— И подруга моя, — продолжила я речетатив Костика. — Фору даст любой красотке. Ее чувства крепки, как настоящие колготки.*

* Отпетые мошенники — Всяко-разно.

***

Это произошло за три дня до конца смены, Наташка где-то в обед подошла ко мне и спросила:

— Что у вас с Жорой?

Меня удивил ее вопрос, обычно она мало мной интересовалась.

— Не знаю, — честно ей ответила. Он не разговаривал со мной и на пляже избегал, а на закате вдруг подошел как ни в чем не бывало и попросил:

— Давай тебя сфотографирую.

Я обрадовалась и тут же захотела найти Наташку, как бы между прочим дать понять, что с Герой у нас все хорошо, он фотографировал меня на память. Но на дискотеке мы не танцевали, впервые за всю смену он не пригласил меня на «Титаник», я развернулась и ушла. Ночью девчонки гуляли, из балконной двери Никита вытащил гвозди, поэтому они пробрались к заливу от воспитателей тайком, но Гера меня не звал.

С утра мы уже готовились к отъезду, собирали вещи, что-то стирали с Галей в прачечной. Я не знала, что делать дальше,  было очень грустно. Какая-то уборщица начала к нам приставать, давая советы по стирке, а мне же очень хотелось вспомнить Ахматову.

Дверь полуоткрыта,

Веют липы сладко…

За приоткрытой дверью  прачечной виднелись желто-зеленые,  яркие, освещенные теплым солнцем листья.

— А что порошка у вас нет? — интересовалась уборщица.

На столе забыты

Хлыстик и перчатка.

 — Нет, — ответила Галя.

Круг от лампы желтый…

Шорохам внимаю.

 —  Ой, туалетным мылом-то плохо стирать. Чего мама-то не побеспокоилась?

Отчего ушел ты?

Я не понимаю…

 — Не знаю, забыла, наверно, — Галя отвечала вежливо, это еще сильнее заставляло уборщицу находить странные темы для соболезнования.

Радостно и ясно

Завтра будет утро.

 — Плохо без порошка-то.

Эта жизнь прекрасна,

Сердце, будь же мудро.

 — Да ничего, мы так постираем.

Ты совсем устало,

Бьешься тише, глуше…

— Может, я вам дам? Порошок- то?

Знаешь, я читала,

Что бессмертны души.*

 «Блин! Да есть у нас!!!»

*А. Ахматова «Дверь полуоткрыта…»

 

Мне хотелось, чтобы все поскорее кончилось, раз —  и уже дома, но в столовой ни с того ни с сего на меня еще наехала аристократка Юлька.

— Почему ты на меня смотришь? — она сидела за столом напротив меня, прямо перед окном.

— Я на тебя смотрю?

— Ты на меня постоянно смотришь.

— Ты сидишь напротив, — объяснила ей спокойно. — За тобой окно. Я гляжу в него.

— Нет, ты смотришь на меня! Ты постоянно меня разглядываешь! В общем, смотри куда-то в другое место! — Юлька нервничала.

— Хорошо, не буду смотреть.

Я подумала, что могла бы ей ответить: «Не нравится — пересядь! Не хочешь пересаживаться — терпи, но не указывай мне, что делать!» и сразу стать у нее врагом номер один, а если еще немного поднапрячься и разжечь конфликт до основания, то можно и за волосы друг друга потаскать и отряд  на два фронта разделить: кто за меня, а кто за Юльку, но почему-то это было так неинтересно. Я старалась больше в Юлькину сторону не смотреть.

После обеда Галю кто-то попросил помочь, она позвала меня с собой, путь лежал через площадь, и, проходя по ней, я обернулась на наших парней, сидящих на лавочке около диджейки. Четверо или пятеро, они все почему-то напряженно глядели на меня. Я обернулась еще раз. Тощий и высокий Грин хорошо выделялся среди остальных, его взгляд был тоже тревожен и внимателен, будто я играла какую-то важную роль. Потом заметила Геру. Он единственный, кто не глядел на меня, а сидел, наклонившись, заглядывая кому-то в лицо.

«!!!»

Он заглядывал в лицо какой-то девушке, попросту «клеил» ее. Дальше пройти по площади нужно очень спокойно, чтобы не выдать ни напряжения, ни чувств. Я ощущала, как «зрители» ловят каждое мое движение и задаются вопросом, знала ли я раньше.

«Я не знала. Я дура! Можно было догадаться! Его поведение, Наташкины слова: «А что у вас с Жорой», — я поняла, что Гера гулял со мной и с ней одновременно, и об этом знали уже многие.

Таинственная просьба к Гале местных вожатых «помочь», оказалась просьбой тупо почистить картошку. Даже и не просьбой, а попыткой эксплуатации, ибо нас без всяких вопросов сразу посадили в круг к работникам столовой, вручили ножи и дали таз для очисток.

«Теперь здесь мое место?» — во мне все горело, гордость, ярость, боль! Они рассчитывали, что, оказавшись здесь с картошкой в руках и тазиком под ногами, мы не сможем уйти так сразу, ибо, как выражалась Галя, неудобно.

Я почистила три картошки и поняла: «Нифига! Никто не может эксплуатировать меня, а тем более безнаказанно обманывать!» Я, наклонившись к Гале,  шепнула ей на ухо:

— Пойдем, — но, так как Галя чересчур честная, соврала. — В туалет.

И потащила ее оттуда волоком, понимая, что вот-вот и Галя опомнится.

— Мы же еще вернемся? — спрашивала она, а я не отвечала. — Неудобно как-то.

Только потом, когда были уже на безопасном расстоянии, где не смогла сработать Галина совесть, я сказала:

—  Мы не вернемся.

***

Почему я помнила это? Что здесь такого, о чем должна была помнить? Ответы на вопросы я не находила. Костик пришел домой к тете Кате, смотрел Дашкин альбом и вдруг наткнулся на фотографию, где я с Герой у памятника.

—  Это… Джо? — спросил он.

— Да, ответила я спокойно, понимая, что на фото слишком видна страсть и сильные чувства Геры. Костик сделал вид, что перевел глаза на следующий снимок, но сам незаметно смотрел на этот.

— Ты любишь меня? — спросил он в подъезде, когда прощались.

Сказать «да» язык не поворачивался.

— Угу, — выдавила из себя.

— Что-то плохо верится, — странно, но на глазах у него были слезы.

Я боялась только одного, вернусь домой, останусь одна и уже точно не смогу справиться с наваждениями. Так и произошло. Любая мелочь, дезодорант с тем же запахом или чипсы, которые ели там, — все возвращало меня в лагерь.

***

Вечером того дня, когда увидела Геру с Мариной (потом узнала ее имя), я танцевала с полной отдачей. Казалось, не было силы, которая могла сдержать меня в танце.

Через какое-то время напротив встал один из вожатых, кажется, он был физруком, но так как физкультурой я не занималась, не могла утверждать точно. Его нахождение читалось однозначно: он тут не просто так. Танцевал он раскованно (не сравнить с нашими пацанами), а затем начал повторять мои движения.

— Как это у тебя получается? — пытался он провести руки по той же траектории, что и я.

— Не знаю, — это получалось само собой, я не задумывалась.

Потом он пригласил меня на медляк, Герочка в это время танцевал со свой пассией, и тут я уже не топталась на месте, а заняла собой половину танцпола, управляя и направляя движения физрука. Мною двигало что-то, и безумно нравилось полностью подчиняться этой неукротимой и мощной энергии.

Во время энергичных мелодий образовался большой круг, в нем я вышла в центр. Со временем ко мне добавились люди и образовался круг малый, состоящий из тех, кто тоже хотел выделиться. Он включал в себя, конечно же, физрука, Громова и Геру, плюс еще нескольких из других отрядов. Но даже в малом круге я снова оказалась в центре, а там было место только для одного человека.

Гера смотрел на меня, я это видела, ловил выражения лица, но ничего, кроме счастья, близкого к экстазу, заметить не мог. Так оно и было. Он тоже отплясывал, что есть духу, но все же… беспросветно проигрывал.

 

После дискотеки мы всем отрядом сидели у костра и пели песни, ожидая времени, когда можно пойти на пляж встречать рассвет. Я была в кругу, а Гера на скамейке со свой девушкой. Гитару брали поочередно то Никита, то Владимир Николаевич, пока последний не запел «Дым сигарет с ментолом».

«А я нашел другую, хоть не люблю, но целую, — подпевал весь отряд, и, наверное, у каждого возникали одни и те же ассоциации. — Но когда я ее обнимаю, все равно о тебе вспоминаю.»*

* группа «Нэнси».

Я думала, не хочет ли Гера заткнуть уши, ведь, казалось, весь мир встал против него.

Потом была ещё песня… и вдруг она что-то до боли напомнила. Точно!!! Именно она играла в машине у водителя, который подобрал нас с мамой по дороге, когда я впервые выехала на олимпиаду в далеком 9-ом классе. Тогда я искала смысл во всем, в словах песни, в сугробах снега, в руках водителя на руле, в речах мамы, которая говорила какую-то чушь про одаренных детей, я пыталась найти важное и чувствовала, что оно уже витает где-то в воздухе.

«Фиксировать! С самого-самого начала…»

От воспоминания сделалось так легко, я подняла руку и поиграла кистью в такт:

«Я больше не боюсь быть непохожей и не боюсь выражать себя!»

От ощущения свободы вдруг захотелось рассмеяться, кажется, так и сделала, подняла обе руки достаточно высоко и отпустила их двигаться по собственной воле. В тот момент Геру «протащило» мимо костра (именно «протащило», потому что встал он, кажется, не по собственной воле). Он оглянулся на мое действие, а во мне не возникло стыда! Впервые я не контролировала то, что шло изнутри, и не боялась.

 

На пляже, куда мы пришли позже, оказалось так холодно, что я щелкала зубами и прыгала на месте, чтобы хоть как-то согреться.

— Дрожишь? — подошел физрук. — Давай обниму, будет теплее.

Я не собиралась ничего демонстрировать Гере, но странное дело, физрук, чтобы меня согреть, предложил сесть на тот единственный плед, на котором Гера уже сидел с вожатой, и не только сел, а еще и прислонился к Гере спиной.

—  Марина, — Гера говорил громко. — Тебе не надоело трястись?

Он повторял это так часто, словно боялся, что я не услышу. Физрук тоже задавал мне вопросы, но тихо, а я еще тише отвечала.

«Не пытайся со мной бороться, у меня сам черт за спиной…»

 

Далее Глава 21

 


Эта страница была показана 475 раза.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *