Глава 3 Romantic Collection 7

Я приехала к Саше 7 августа. Сестра отдала мне новые вещи: модную юбку и белую безрукавку —  и я чувствовала себя в них необыкновенно красивой. Безрукавка, правда, немного просвечивала, но я при взрослых перекидывала волосы вперед, чтобы это не бросалось в глаза.

Саша наедине не сводил с меня глаз, но при взрослых старался смотреть в другую сторону. В магазине же, куда поехали за колонками, вообще держался поодаль, рассматривал витрины и ближе, чем на пять метров,  не подходил. Но я знала, он стеснялся наших родителей и желал выглядеть взрослым. 

Я, наоборот, всем улыбалась, чувствовала себя уверенно.

— Она такая взрослая! — потом это отметила  и тетя Тоня.

Колонки мне купили самые большие и качественные.

— Надо еще какие-нибудь диски, — предложила мама.

—  Ты же в этом больше разбираешься, — дядя Саша спросил у сына. — Где можно купить хорошие диски?

—  Думаю, на Речном, — небрежно ответил Саша.

О, да! Крутым он мне нравился. Рядом с ним я чувствовала себя просто «золотой молодежью».

—  Поехали! — дядя Саша галантно открыл передо мной дверь машины.

Он всегда оказывался впереди, чтобы открыть дверь передо мной и мамой, затем отставал, пропуская нас вперед. Он доступно  все объяснял и сохранял при этом вид очень богатого человека. Но я больше не боялась его. Я чувствовала себя красивой, и это уравновешивало. В их мире, где у женщин нет мозгов, ценилась только красота.

Приехав на Речной, мы с Сашей вышли из машины первыми, направились к зданию, оставив родителей позади.  Идти рядом с Сашей оказалось не очень удобно, на два его шага требовалось четыре моих. Я испугалась, что мы плохо смотримся вместе. Ведь так хотелось быть КРАСИВОЙ ПАРОЙ! А на лестнице он сгибал колени вообще как-то странно, не вперед, а в сторону, видимо из-за длины ног. 

Мне купили диск с музыкой «Romantic Collection», на обложке — обнаженная девушка с мечом.

— Ничего себе! — сказала мама насчет девушки.

—  Да, ладно, — успокоил ее дядя Саша. — Теперь это даже за эротику не считают. Просто красиво.

Он вставил другой диск из этой коллекции, когда мы поехали обратно. Я смотрела в окно на пролетающие деревья, дома, и,  хотя не была сильна в английском, слова «it’s so wonderful, wonderful life» поняла сразу. В машинe чуть покачивало будто в такт музыке, и я осознала:  это и есть моя волшебная, волшебная жизнь!

No need to run and hide,
It’s a wonderful, wonderful life!
No need to laugh and cry,
It’s a wonderful, wonderful life!*

* Black — Wonderful life. Перевод: Не надо убегать и прятаться, это прекрасная, прекрасная жизнь! Не нужно смеяться и плакать, это прекрасная, прекрасная жизнь. 

Я рассматривала на диске девушку с длинными волосами, она изящно опиралась на меч и с любовью смотрела на отрубленную голову. Кажется, ей самою и отрубленную. 

—  Ты привезла фотографию? — спросил Саша уже дома.

—  Нет. Забыла, — я не забыла, а не нашла фотографию, которую могла бы подарить.

—  Плохо. Тогда потом привези.

—  Хорошо.

—  И не забудь!

—  Не забуду.

Я стояла около письменного стола, рассматривала Сашины полки. Чего там только не было!  Учебники, игрушки, коробки от компьютерных железяк, рекламные наклейки. 

—  Стриптизерша, — вдруг сказал он.

Я развернулась и уставилась на него.

— Почему?

Юбка была вовсе не короткой, кофточка с меня не сваливалась, стояла я в обычной позе. Почему стриптизерша?

Саша ничего не ответил, только отвернулся к монитору. Но через какое-то время встал и подошел ко мне:

— Хватит рассматривать бардак.

— Интересно же. Что это? — я показала на листок, который крепился прозрачной лентой к полке.

—  Это я у бати с работы стащил.

— А-а…

И тут я почувствовала, что он прикоснулся рукой к моей руке, будто бы даже взял ее, но так неопределенно… От неожиданности я перестала улыбаться. Я так боялась его спугнуть и в то же время не знала, что делать дальше, что моя рука… непроизвольно дернулась.

Саша тут же отпустил ее, словно и не держал. Расценил мое движение как попытку освободиться, будто мне неприятно.  Я опустила голову, понимая, что все испортила.  Вид мой стал испуганным и печальным, что, конечно,  все портило, ведь и это Саша понимал не так.

Я снова села на кровать, а он только ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА со мной рядом. Но так естественно! Стоял, что-то рассказывал, а потом раз и спокойно сел на расстоянии пяти сантиметров. Я еще специально их посчитала, обдумывая, это случайно? 

Саша продолжал говорить, а я его слушать и думать: «Ну, почему пять сантиметров? Если бы хотел просто сесть, сел бы подальше. Сантиметров двадцать или тридцать. А если хотел прикоснуться, то к чему они?» Но Саша сидел почти без движения, словно прирос к месту. И я тоже не знала, что делать дальше.

— Что это? — спросила его, когда услышала звук поезда из окна.

—  Поезд, — усмехнулся Саша. — Мы ведь живем у вокзала.

Я подбежала к подоконнику и выглянула в открытое окно. Я  приезжала к нему на этих поездах, и мне хотелось увидеть, как отсюда, из Сашиного окна, смотрятся те вагоны. Они были настолько маленькие, настолько ничтожные, что представить себя в одном из них просто не смогла.

Когда на кухне все стали пить чай, я старалась на Сашу не смотреть. А он старался не смотреть на меня. Но я не утерпела и взглянула. Уголки рта тут же поползли вверх. Саша перехватил мой взгляд и тоже расплылся в улыбке.

Это ужасно! Сидеть при родителях и улыбаться друг другу. Да еще как! И я стала смотреть на Витю, мужа Сашиной сестры. Он рассказывал что-то про интернатуру. Он тоже взглянул на меня и на долю секунды почему-то задержал взгляд.

А потом мама с какого-то перепугу заговорила о нашей даче.

—  Нам пришлось оставить ее ночевать одну, — говорила мама обо мне.

—  И ты не боялась? — спрашивала ее тетя Тоня с тревогой. — Я бы так ни за что не поступила! Ребенок один на даче!

И я чувствовала себя героиней, смелой и отважной!

—  А еще недавно у нас машина сгорела! — продолжала хвастаться мама. — Мы ехали, а из капота вдруг вырвалось пламя!

Тетя Тоня охала и ахала, а я просто росла в своих глазах! Как в трудных моментах проявляла наивысшее умение владеть собой. Настоящая героиня! На самом деле все было не так страшно, папа только обжег руку, а мама потеряла третий том «Войны и мира». Но в глазах Саши моя жизнь была полна приключений! Я и сама верила в это, забывая, что два месяца на даче почти ни с кем не общалась.

Потом мама перешла к рассказам о моей сестре,  вначале забыв это подчеркнуть

—  Представляете, — восхищалась она. — Ее парень забирается на балкон и каждый день оставляет цветы!

Я поняла, что все подумали обо мне. И не знала, как показать, что это ко мне не относится. Но Саша весь уже внутренне сжался и поник. Вся его красота вдруг исчезла. Возникла пауза.

— Кому?  — спросила тетя Тоня. — Ей?

— Нет, конечно! — мама наконец-то поняла свою ошибку. — Моей старшей! Эта еще маленькая!

«Да-да, я очень-очень маленькая, и у меня никого-никого нет!» Саша просиял, выпрямился и сделался снова красивым. Я обрадовалась, что мама не стала рассказывать о выпускном.

—  А теперь пойдемте фотографироваться! — после чая скомандовала она. 

Саша попытался быстренько слинять, но она поймала его на пороге.

—  Саша! Куда ты! Пойдем фотографироваться!

—  Я не фотогеничный, я вам только фото испорчу!

— Нет, Саша! Ты же тут самый главный! Как без тебя!

Мама сделала общие фотографии, когда мы все расположились на диване.

— А теперь давай вас вместе щелкну! — сказала мама мне и ему.

Саша испытывал явный дискомфорт, встал со мной рядом, понимая, что деваться-то ему некуда.

— Саш, ты поближе-то подойди! — засмеялась его сестра.

И он свирепо придвинулся ко мне вплотную, я же мило улыбнулась, и затвор щелкнул. После чего Саши и след простыл.

 

Я тихо вошла в его комнату, он сидел за монитором, всем видом демонстрируя равнодушие. Остановилась позади кресла, и молча стала гасить негатив. Не знала, как это получалось. Просто представляла, как он успокаивается.

—  Сфотографировались? — холодно спросил он.

— Ага, — нежно ответила и, правда, чувствовала, что ему становилось спокойнее.

На тут на пороге появились родители.

—  Ой, Саша, какая у тебя красивая картинка! — мама заметила закат на Сашином рабочем столе, солнце садилось в море, от него шли лучи и рядом надпись «Lost Paradise».

—  Что здесь написано? — не унималась она.

—  Лост Парадайс, — ответил Саша.

—  И что означает?

—  Потерянный рай.

— Саша, да ты романтик!

Я возмутилась до глубины души. «Саша не романтик! Неужели не видно!» — хотелось сказать маме. Саша пожал плечами.

Когда наконец-то родители ушли, он включил музыку. Я пересела в кресло и слушала, покачивая в такт ногой. На улице уже начало темнеть, слабеющий свет из окна попадал в комнату и переплетался со светом монитора. Я улыбалась и старалась не вникать в смысл песен, которые, как назло, все были о любви. Но эмоции скрыть не представлялось никакой возможности, и я сама начинала отворачиваться к монитору в надежде сконцентрировать свое внимание на чем-то ином.

В комнате стало совсем темно, Саша согнал меня с кресла под предлогом сменить песню, а я, раскрепостившись, стерла с лица последние остатки скромности и открыто смотрела ему в глаза. Я догадывалась, что темнота делала мой взгляд странным, бездонным, почти мистическим. 

— Тебя надо помучить! — сказал он. Мы уже неизвестно сколько, не отрываясь, смотрели друг на друга.

—  Как это, помучить?

—  Вот так. Помучить. Физически, — невозмутимо отвечал он.

—  Ну, помучай!

Саша усмехнулся и снова отвернулся, чтобы зачем-то еще раз сменить песню.

Тут на пороге появился его отец и, посмотрев на нас, бесцеремонно зажег свет.

Саша зажмурился, но взглянул на него спокойно. Я же поняла, что подобным самообладанием не владею. Уставилась в стену, натянула  выражение скромности и почувствовала себя застигнутой врасплох. Хотя чем мы занимались? Мы всего лишь сидели в темноте.

***

В обед, пока парней не было, Наташка раскладывала пасьянс себе, Ирочке и Юльке. Я попросила тоже. Она залезла наверх, спустила оттуда руку с колодой и сказала «сними». Я сняла. И через какое-то время она ответила:

—  Встреча, флирт, любовь, — Наташка произнесла так лениво и обыденно, словно перечислила: хлеб, молоко, масло. 

—  Спасибо, — ответила ей и улыбнулась.

Не то, чтобы верила в пасьянсы, карты, гадания, но последовательность оказалось настолько многообещающей! У других девчонок гадания не были настолько гладкими. 

«Встреча? — я задумалась о Гере и сама же себе ответила. — А встреча уже произошла. Флирт — во всю… Любовь…»

Я отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку, которая все расширялась. Приятно наблюдать за деревьями, ни о чем не думать и предчувствовать что-то хорошее. Может, оно и не произойдет, но в данный момент… это же… прекрасно.

Ребята пришли, и я попросила Наташку полежать наверху. Высунув голову в окно, вдруг увидела себя глазами Геры и почувствовала,  он хочет, чтобы я спустилась вниз. С чего была так в этом уверена?  Не знала. Шум ветра и грохот поезда оглушали, я даже не слышала ничего, что происходило в купе, но казалось, наоборот, и чувствовала, и понимала глубже. 

Солнце садилось. Окрашивало все в теплые, оранжевые цвета… И не успела я подумать, какое оно большое и ласковое,  меня уже дернули за руку. 

Гера стоял и смотрел на меня. Я опешила. Он иногда и голову не мог повернуть в мою сторону, глаза испуганно отводил, а тут осмелился?

Он странно улыбался. Я вдруг поняла: НЕ ХОЧУ, чтобы он приближался. Да, пусть смотрит, пусть прикасается спиной к коленям, но большего НЕ НАДО! Резко перевернулась на спину, вжалась в стенку вагона, словно собираясь обороняться, и уставилась прямо на него. Что тебе нужно? 

В глазах его больше не было смущения, наоборот, он улыбался будто собирался издеваться.

 —  Закрой глаза и открой рот, — сказал Гера.

Я расслабилась. Он всего лишь хотел накормить меня шоколадкой, которые девчонки не знали, куда деть. Не так и страшно. Замотала головой. 

Из-за спины Гера показал мне ложку, в которой лежал кусочек, потекшего от жары шоколада. Я представила, что сейчас оближу эту ложку. А если получится некрасиво? Протянула руку, чтобы взять шоколад, но Гера не дал.

—  Открой рот, — убрал он ложку подальше.

Я кинула на него недовольный взгляд, но эта игра начинала мне нравиться. Гера не сможет уйти, пока не скормит мне шоколад, а значит, будет выдерживать все мои эмоции и взгляды. Я потянулась еще раз. Если облизывать, то хотя бы не из его рук!

Но Гера снова не дал мне ложку. Я демонстративно проследила за ней взглядом, снова изображая недовольство. Это как будто придавало ему уверенность. 

— Открывай! — снова повторил Гера, и я смиренно отвела глаза в сторону, приоткрыла рот и вздохнула.

Ложку я захватила губами, медленно провела по ней, стараясь сделать это как можно красивее.

«Доволен?» — взглянула на него исподлобья, но Гера почему-то резко изменился в лице. Ничего не сказал, не насладился своей победой, а быстро скрылся внизу. 

«Я что, так ужасно выгляжу? — перевернулась обратно на живот. — Ну, чем? Чем опять его испугала?»

Иногда реакция парней мне была не понятна. Мог бы еще постоять, спросить, вкусно ли, поприкалываться… Я снова высунулась в окно, но солнце больше не радовало. 

 

— Мы приезжаем около девяти, — объявил всем Владимир Николаевич.

Я слезла с полки, собирать вещи еще рано, взяла Юлькин тетрис и начала складывать фигурки.

—  Получается? — вдруг Владимир Николаевич обратился прямо ко мне.

Я так убедила себя, что он не может меня замечать, вернее, меня замечать нет никакого смысла, что удивленно вскинула на него глаза. А он улыбался. Я поняла, что минут пять он наблюдал за моим лицом, когда безуспешно пыталась собрать кубики, терпя поражение одно за другим.

«Мое лицо так много выражает?» — глазами спросила я его, а он снова по-доброму усмехнулся, поднялся и вышел.

«Я хорошенькая!» — поняла ответ. 

И хотя показалось, что о моих интеллектуальных способностях Владимир Николаевич не сложил высокого мнения, это беспокоило мало. Я уже была умной в школе, в классе, а вот просто хорошенькой! Никогда!

С наступлением темноты мы стали собираться, сдали белье, уложили вещи. В вагоне  все та же духота, и единственный способ освежиться — высунуть голову в окно, что  по очереди все и делали. Когда Ирка слезла, я заняла ее место. Но рядом, на соседней полке, находился Антон. Не успела я подумать об интимной обстановке,  пикантно слегка прикасаться локтями, как Гера уже встал и дернул Антона за руку.

— Слезай! Я хочу охладиться. 

«Конечно, только поэтому…» — я уткнула голову в плечо, чтобы Гера не заметил улыбку, он совсем забыл о конспирации.

Гера забрался, высунулся в фрамугу, я последовала за ним. Мы ехали рядом с водохранилищем, пахло озерной водой и теплой ночью. Силуэты кустарников, лодки, заливчики, покосившиеся пристани и ЛУНА, яркая, почти полная, которая находилась в небе и одновременно в воде, создавали удивительную обстановку. Романтику… Но Гера изображал, что не замечает никакой романтики, он смотрел на воду, на луну с непроницаемым видом, будто говорил, что вся романтика — чушь полная. 

Я разозлилась. 

«Чушь? — Гера снова что-то во мне задел. — Ну, держись. Я тебе еще такую романтику устрою, мало не покажется!»

Посмотрела на него, он, конечно, моего взгляда «не заметил», представила веревку и скрутила её восьмеркой: петля на нем, петля на себе. 

«Не веришь? Значит, почувствуешь! Полнолуние. Шабаш ведьм!» — мне нравилась эта фраза, она из «Мастера и Маргариты», которую не понимала тетя Тоня, а дядя Саша, конечно, отрицал. И для надежности  «увидела» веревку. Тонкую, эластичную, полупрозрачную, слегка светящуюся изнутри. 

«Все! Теперь ты со мной связан!»

Когда меня попросили слезть вниз,  была очередь Юльки, Гера ни секунды не промедлил, спустился тоже, хотя его никто не трогал. Не только спустился, а еще и сел напротив меня,  будто, и правда, привязан.

Я удивилась. Вообще-то, это моя фантазия: веревки, полнолуния, ведьмы… Но Гера выглядел странно, он уже не стеснялся показывать другим свое неравнодушие, более того, другие вообще перестали для него существовать. Помимо нас,  в купе находилось еще шесть человек, но ощущение, что они отделились глухой стеной.  

Гера взял валявшийся на столе маленький вентилятор и направил на меня. Батарейки в нем сели, вентилятор еле крутился, потока воздуха я даже не почувствовала. Выдвинув руку вперед, я нежно поставила мизинец на основание вентилятора, лопасти завращались медленнее, а затем остановились. Гера раскрутил вентилятор вновь, а я снова медленно притормозила его мизинцем. Мы проделывали это еще несколько раз, а внутри у меня почему-то зрело чувство, что после такого Гере не выжить… Но что мы делали? Мы просто коротали время…

***

На следующий день после встречи с Сашей, я ехала в вагоне, полностью залитом солнечным светом,  испытывала одновременно счастье и невыносимую тоску. Счастье, что Саша на сто процентов влюблен, а тоску, что я не могу с ним остаться.

Я проклинала свое местожительство. Еще немного, и Саша смог осмелиться и обнять меня, а, может, и поцеловать. И мне был нужен только день! Один день, ну, максимум, два. Наедине, без родителей, без всех этих родственников, которым от нас постоянно что-то нужно! И всё! И преград больше нет! 

Бешенство поселилось в моей крови. Хотелось кричать, действовать, требовать. Я хочу обратно! Но не в гости! И не на один день! Жить в его городе, ходить в его школу, сидеть за его партой. Я хотела продления событий, а не вечного их ожидания. Не светлых воспоминаний, не сладких грез. Реальности! Жить и действовать! В настоящем!

Попутчики, два молодых человека лет двадцати-двадцати пяти, то и дело посматривали на меня. Я удивлялась, что их привлекает. Мое лицо? Внешне старалась сохранять спокойствие, но, может, надрыв вырывался каким-то другим образом? Я старалась понять это и смотрела на одного из молодых людей, он разговаривал с мамой, но сидел будто на иголках, словно мой взгляд жег его. 

***

—  Выходим! Девочки, мальчики, выходим! — раздался голос Владимира Николаевича.

Я резко убрала мизинец с вентилятора и отвернулась, Гера с остальными парнями  быстро поднялся и ушел. Поезд остановился, в проходе образовалась толпа, она двигалась медленно и давала много времени подумать.

Мне почему-то стало грустно. Я шла мимо опустевших купе и понимала, этот поезд НИКОГДА больше не повторится… Но что? Что в нем было? 

—   Кажется, вы уже не хотите выходить, — вдруг прямо над собой услышала Владимира Николаевича.

Я удивленно вскинула на него глаза: как он мог прочитать эти мысли? А он смотрел  и улыбался.

***

—  Я нашла стихотворение у Ахматовой, — показала маме. — Оно подходит Саше.

— Прочитай.

Каждый день по-новому тревожен,

Все сильнее запах спелой ржи

Если ты к ногам моим положен,

Ласковый, лежи…

 По недогоняющему лицу мамы стало понятно, она так и хочет спросить: «При чем тут Саша?» Я стала объяснять ей каждую строчку.

— «Каждый день по-новому тревожен» — у нас каждая встреча разная. Я не сразу могу его узнать, и он меня тоже. Спелая рожь —  символ лета, две самые важные встречи произошли именно летом. «Все сильнее запах» — развитие отношений, а сочетание «все сильнее запах спелой ржи» — это… как бы объяснить, накал что ли… Положен к ногам… — я усмехнулась. — Он именно ПОЛОЖЕН.

— На лопатки? — засмеялась мама.

— Нет… Просто. Положен. Кем-то. И всё, что ему нужно делать, только лежать. «Ласковый, лежи.» А он сопротивляется, показывает равнодушие, строит крутого.

Иволги кричат в широких кленах,

Их теперь до ночи не унять.

Любо мне от глаз твоих зеленых

Ос веселых отгонять.

—  Про широкие клены пока не понятно, а то, что «до ночи не унять», — я улыбнулась. — Мы сидели в темноте. «Любо мне от глаз твоих зеленых» — глаза у него зеленые, правда, этот цвет трудно назвать зеленым, но все же зеленые. А осы — его мысли.  Осы — это символ опасности, злых мыслей. Он резко побледнел, подумав, что мне кто-то цветы на балкон закидывает,  не хотел фотографироваться… Но осы «веселые», я легко их отгоняла, убирала мысли. Незаметно… 

На дороге бубенец зазвякал –

Памятен нам этот легкий звук.

Я спою тебе, чтоб ты не плакал,

Песенку о вечере разлук.

 —  «На дороге бубенец зазвякал» — звук движущегося поезда… Я вскочила, когда услышала его, побежала смотреть. «Памятен нам этот легкий звук» — всегда любила поезда, а Саша живет у вокзала. «Я спою тебе, чтоб ты не плакал» — я сильнее его. «Песенку о вечере разлук.» — а это… Это и есть смысл.

Лицо мамы выразило задумчивость. Да, наверное, не стоило видеть в стихотворении того, чего в нем нет.

— Это глубоко, — наконец-то выдала она. — Очень…

***

Я спустилась на перрон, подошла к блондинкам и почувствовала себя несчастной. 

—  Оставайтесь на месте! — беспокойно кричал Владимир Николаевич. — Мы пойдем к автобусу, когда отъедет поезд.

Я поставила сумку на асфальт и огляделась, как нас много. Предполагала, что целый вагон, но в полном сборе мы образовывали огромную толпу, и это выглядело пугающе. Каждый со своими сумками, мыслями, каждый за себя. Соседки тоже словно почувствовали это и старались держаться поодаль. Из самого центра толпы доносились возгласы и смех. И они  звучали враждебно.

Мне хотелось, чтобы Гера оказался рядом, но не могла найти его даже глазами. Юлька, кинув осуждающий взгляд в сторону толпы, что-то прошептала Ирочке, Ирочка передала это Наташке, а Наташка ничего не сказала мне, да и другие не собирались.  Поняла, что я — одна. И не в толпе, и не с ними. 

Я стала выглядывать Геру, хотелось какой-то поддержки, но его не было. Искала Антона, на худой конец, Рому… Но их не было тоже… Рядом стояли какие-то парни, сторожили свой багаж и периодически смеялись над происходящим в центре толпы. Они чувствовали себя более уверенно,  они были вместе! 

Наконец-то появился Гера. Я воспряла духом и всем телом повернулась к нему. Он шел ко мне, и я уже представила, что мы будем стоять так, вдвоем… на вокзале, у всех на виду. Но Гера, не дойдя двух шагов до меня, вдруг остановился, поставил сумку и уставился в противоположную сторону. Как будто хотел продемонстрировать, что здесь он не ради меня. Я бы могла ему поверить, если бы рядом были Рома и Антон, но Гера один!

«Ну, неужели тебе все еще нужен предлог?» — ощущала себя в глупом положении: ждала его, а он отвернулся.

Гера показался мне выше, чем в поезде, старше и как-то больше. Он и от остальных отличался: более физически развит. Я уже и не мечтала, что Гера подойдет, встанет рядом и заговорит со мной, но все же изредка посматривала на него. Гера через какое-то время сократил расстояние, незаметно подвинулся и уже смотрел не  прямо в противоположную сторону, а по перпендикуляру, что-то рассматривал в зеленой обшивке вагона. Он был сосредоточен, мимика его не менялась, а тело замерло. Он чуть наклонился в сторону своей сумки, словно был готов в любой момент схватить ее и сорваться с места. 

—  Рэпер! Ты чего запел?!!! — из центра толпы я услышала грубый голос Громова.

«Рэпер» Громову что-то ответил и заиграл на гитаре новую песню.

Заинтересовавшись, я сделала несколько шагов, и стоящие впереди расступились, увидела Громова, он сидел, развалившись, на чемоданах и вместе со смазливым другом пел, а вернее,  орал песни. Девчонки окружали их со всех сторон, и ребята просто купались в лучах славы. Смазливый Громовский друг сказал что-то веселое, девчонки засмеялись, но неестественно и нарочито громко. Каждой, каждой из них он нравился! И каждая хотела, чтобы рэпер обратил на нее внимание. 

—  Никита! — кто-то выкрикнул из парней. — Давай лучше про попа!

«Никита… — повторила я про себя, стараясь запомнить и спохватилась  — Тьфу, блин! Я что, такая же,  как эти девчонки? Тоже попала под влияние?»

Отвернулась к поезду. В вагоне кто-то, прислонив лицо к стеклу, силился разглядеть происходящее на перроне. Я прислушалась к словам песни, которую орали ребята, стараясь понять, что видит этот человек.

 Однажды старый лысый поп

 Толпа орала что есть духу.

 Свою козу в сарае…

 —  Гладил, — закричал Громов.

И с нею чем-то не поладил,

Она его боднула в бок.

И тот же старый лысый поп

 Удивительно, но слова песни знали все!!!

 Увидел восемь женских…

 —  Ж-ж-ж…

—  Туфель! — засмеялись и парни, и девчонки.

И тут же скорчился как трюфель,

Упал в колодец и утоп.

 Все были без ума от восторга!

 А наш воинственный вассал

Вокруг весь замок обо…

 Притихли в радостном предвкушении.

—   С-с-с-с…

—  ШЁЛ!

Но ничего там не нашел

И в книге жалоб написал.

 Никита бацал по струнам, что есть духу.

 Его жена живет тоскуя,

Она не может жить без…

 —  Ласки, — захихикали девчонки.

 Очаровательные глазки

Ему, похоже, всех милей.

 «Придурки!» — по-другому человек в окне подумать не мог. 

 

— Ребята! Идем к автобусу! Будьте осторожнее на рельсах! — cкомандовал Владимир Николаевич, я наклонилась за сумкой, а когда подняла, вокруг никого не было. И Геры, и соседок уже и след простыл.

«Здорово!» —  стало обидно.

Поплелась вперед, убеждая себя, что  никто не обязан  ни ждать, ни помогать. Но не особо успокаивало.

«Кто виноват? — спрашивала себя. — Разве не ты?  Когда в купе появились парни, вдруг переложила на них ответственность,  как будто они  должны думать, куда идти, что делать, заботится о нас, ухаживать. Сама и виновата! Они же так не считали!»

Я старалась держать голову повыше, чтобы обида не была так заметна.

«Не рассчитывала я на их помощь! — пыталась выражать всем лицом. — Я вообще ни на кого не рассчитываю! И сама дойду!» 

Половина ребят уже сидела в автобусе, когда я подошла, радостные лица выглядывали из окон. Мне стало противно от их радости.

«Ну, да, они резвые и сильные, а я слабая и жалкая».

—  Куда положить сумку? — спросила Владимира Николаевича, следя за тем, чтобы голос не прозвучал обиженно.

—  Положи в середину, — ответил он. — Остальное уже занято.

«Ну, да…»

В полумраке кое-как определила, где «середина», бросила сумку и подумала: «Может, больше и не увижу!» Поднялась в автобус, стала протискиваться между людьми, понимая всю тщетность найти свободное место. Кстати, первыми сидели Антон и Рома. А места они никому не занимали! Что девчонки? С девчонками хорошо в поезде болтать! В карты играть. Этого достаточно. 

Дальше пошли пустые сидения, но на них стояли чьи-то сумки. Я легко представила, как сразу кто-то кинется:

—  Ты что не видишь? Здесь занято!

—  Да всё я вижу! — отвечала им заранее.

Потом была Маша с той Настей, из-за которой мне пришлось уйти в другое купе. Они все еще вызывали неприязнь. Маша улыбалась во все зубы, чему-то радовалась. Я поскорее прошла мимо. Большая часть автобуса осталась позади, а места все не находилось. Я испугалась, что придется говорить Владимиру Николаевичу и при этом стараться, чтобы на глазах не наворачивались слезы. 

—  Ребята! — объявит он громко. — Нужно еще одно место!

И все посмотрят на меня с раздражением, а кто-нибудь ответит:

— Эй! — еще и грубо так. — Ты что не видишь? Вон свободно!

И я почувствую ТАКОЙ стыд! Потому что НЕ ВИЖУ! У меня зрение минус три. Но я лучше буду слепой, чем некрасивой.

—  Ты чего, не могла спросить? — ухмыльнется всё тот же. — Язык отсох?

—  Я думала, раз вещи лежат… значит… занято… —  попытаюсь оправдаться, а он презрительно прищурится и скажет:

— Ты ду-у-у-у-у-умала. Меньше надо думать.

И я буду стоять в проходе, несчастная и жалкая. И все на меня будут пялиться, а потом отводить глаза и думать, как им повезло.

— Садись сюда!

Я не поверила ушам! Кто-то спасал меня от позора! 

«Гера?» — я повернулась на голос, он сидел у прохода и,  окликнув меня, убрал пакет с кресла рядом с собой.

«Гера занял место… ДЛЯ МЕНЯ? На вокзале он даже не смог подойти ко мне нормально, а тут занял место?»

 Гера сидел один, и не просто один, спокойно ожидая, когда кто-нибудь к нему присоединится, он охранял это сидение… Специально! ДЛЯ МЕНЯ!!! Гера тут же вырос в моих глазах. Стало понятно, отчего так быстро сбежал, почему  не дожидался. Но вдруг совсем другие мысли завертелись в моей голове. 

«Сесть с ним означает показать, что мы ВМЕСТЕ… Означает, сделать ВЫБОР! А я хочу??? Но не сесть — это отказать. А вдруг он больше не подойдет? Будет ухаживать за другой? Не-е-е-е-е-е-е-ет! Это я точно не хочу! Чтобы Гера с тем же чувством смотрел на кого-то еще?»

 Я быстро протиснулась между его коленями и спинкой кресла, уселась и замерла. Он тоже  замер, молчал и не двигался. 

«Ну? И что теперь делать? А ведь он не просто так меня пригласил. Не из-за вежливости. ОН ХОЧЕТ БЫТЬ МОИМ ПАРНЕМ!»

«МОИМ ПАРНЕМ? — глянула в сторону Геры, стараясь понять, как будет выглядеть мой парень. — Да кто он вообще такой?»

Но увидела только серую футболку, потому что дальше моя голова поворачиваться ОТКАЗЫВАЛАСЬ!

«Он будет моим парнем? Моим первым парнем?»

Я ощутила четкое желание спрятаться, чтобы нас никто-никто не видел. Благо спинки высокие, был шанс, что нас не заметят.

«Мы просто молча доедем, а потом выйдем, и все будет как прежде. Мы всего лишь рядом сидим, это же не значит, что он мой парень?»

Я обернулась проверить, не заметил ли кто нас, когда протискивалась. Это был единственный момент, когда меня могло быть видно. Но заметила Наташку, она кого-то высматривала, находясь в самом конце автобуса вместе с Юлькой и Иркой, и даже встала, чтобы кого-то найти. 

«Кого найти? МЕНЯ!»

Я тут же отвернулась и сползла ниже в кресле. Начали мучить сомнения. Я не хотела, чтобы меня видели с Герой, но Наташка меня искала! Можно просто молча доехать, типа не видела. Но она стала меня звать и довольно громко. 

—  Я нашла себе место! — приподнялась я в кресле и крикнула ей назад, подчеркивая, будто САМА нашла, а вовсе не Гера.

Наташка заметила меня, посмотрела на Геру рядом и… ее лицо отразило крайнее удивление.

«Ну, все! Теперь скрываться нечего!» — разворачиваясь обратно,  я окинула взглядом автобус: девчонки сидели с девчонками, парни с парнями, и только мы с Герой — ВМЕСТЕ! Как будто мы уже… ПАРА! 

«Да я его второй день знаю!»

—  Эй! Давай быстрее! — услышала голос Громова.

Он сидел… ПРЯМО передо мной!

«Только ты не оборачивайся. Сиди на месте, не двигайся! Ты вообще не должен видеть меня с Герой!» — но Громов как раз прислонился спиной к окну и, обзывая рэпером рядом сидящего Никиту, конечно же, глянул в мою сторону.  

«Что за хрень!» — но если некуда деться, смотри прямо. Я нагло вскинула глаза на Громова, а он, будто готовый, ответил тем же.

«Он ЗНАЕТ, на КОГО смотрит? — всегда считала, что Громов не замечал меня в ШОДе. —  Он… знает МЕНЯ?»

Громов смотрел на меня закрыто и так сосредоточенно, словно это не он за секунду до этого увлеченно что-то выкрикивал. Его лицо не выражало эмоций, но все же из-под этой маски просачивался вопрос: почему я сижу с парнем? Это случайно?

—  А по нам заметно, что мы вместе? — так же молча спрашивала я у него. — Мы ведь не разговариваем и не смотрим друг на друга.

Громов подчеркнуто равнодушно отвел от меня глаза, затем нагло оглядел наши с Герой подлокотники, спинки кресел, будто в них что-то важное, глянул дальше, в конец автобуса, и наконец отвернулся. Меня удивило, что Громов не взглянул на Геру, он интересовался только МОИМИ чувствами. 

«Вот это да! Всем известный Громов и вдруг интересуется МНОЙ?»
Но когда Громов отвернулся, я почувствовала скуку: «И зачем сюда села?» Я не желала видеть Геру, он мне не нравился. 

Эта страница была показана 1240 раза.

Пожалуйста, поделитесь, если страница оказалась полезной!
  • Добавить ВКонтакте заметку об этой странице
  • Facebook
  • Одноклассники
  • LiveJournal
  • Twitter
  • Tumblr
  • Мой Мир

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *