Глава 1 Romantic Collection 2

—  Конвертов тут нигде нет! Пришлось на улицу выходить, — вернувшись, мама сказала недовольно, вынула из кошелька деньги, вложила в конверт и вручила мне:

—  Иди и отдай!

Сразу стало понятно, что спорить с этим «иди и отдай» бесполезно. Я оторвалась от стены и направилась к директору, которая, к моей радости, находилась совсем близко. Я чувствовала себя так неуверенно, что каждый шаг давался  с трудом. Казалось, все смотрят на меня и осуждают. Возле нее уже толпились дети, их родители, что-то спрашивали, громко обсуждали. Я подошла к ним, заранее зная, что на меня не сразу обратят внимание. Я сама себя  здесь не заметила бы. Протянула конверт с неясными звуками. К счастью,  директор без вопросов забрала конверт, и я повернула обратно с чувством выполненного долга.

— Ты чего такая ссутуленная? — недовольно спросила мама, ее взгляд был настолько красноречив, что я убедилась, на этом вокзале нет никого хуже меня. — Ты же красивая девочка!

Нашла красивую девочку! В подобное вранье я уже не верила.

***

В девятом классе мама стала говорить, что я красивая. Стараясь понять это, я  больше времени проводила у зеркала. Какие-то ракурсы нравились, какие-то раздражали. Нос курносый, лицо круглое, и это при общей худобе тела! Глаза ничего. Я научилась подводить их черным.

Лицо у Пашечки, про которого мама постоянно пела, классическое. Правильный овал, узкий прямой нос, красиво расставленные глаза, черные брови. Но при этом оно меня совершенно не впечатляло, возможно, от того, что напоминало мое собственное.

— Твое лицо ширпотребно, — говорила мама. — Оно нравится всем без исключения, но не становится от этого загадочным.

Это несколько задевало, но я находила утешение в словах «нравится всем без исключения». Паша тоже  в этом роде.

Однажды во время спаренного урока с «д» классом, я случайно взглянула на одну девочку. Та смотрела на Пашу телячьими глазами и растаяла, когда он остановился в метре от нее. Пашечка с ней даже не разговаривал! А она от него уже была без ума! Тогда я осмотрела других. Каждая при его появлении резко оживлялась. Но в нем же нет ни ума, ни характера! Это что, кроме меня, никто не замечает? Я решила, что девочки из 9 «д» просто не знают, кто такой Паша, потому что с ним не учатся. А вот мои одноклассницы не настолько глупы. Но реакция Светки доказала обратное. Она сидела с ним на зачете, и Пашечка громко нес какую-то чушь.

— Паша, я понимаю, Света — красивая девочка, — прокомментировала мама, заставляя его замолчать. — И она тебе очень нравится.

Паша и бровью не повел! Перед всем классом объявили, что ему нравится Света, а он даже попытался это подтвердить. Зато Светка покраснела… Она тоже от него без ума! Потом обнаруживались факты еще и еще. В итоге оказалось, в Пашу влюблены не только поголовно все девочки в нашем классе, но еще в параллели, а также в младших и старших классах. Вот это да! Вот это не повезло! При таком-то успехе именно в меня его угораздило влюбиться.

Мама однажды нашла у Лермонтова и зачитала мне:

Тобой пленяться издали

Мое все зрение готово,

Но слышать, боже сохрани,

Мне от тебя одно хоть слово.

Иль смех, иль страх в душе моей

Заменит сладкое мечтанье,

И глупый смысл твоих речей

Оледенит очарованье.

— Очень подходит к Пашечке! А вообще, к нему нужно подходить методом кнута и пряника.

— В смысле?

— Сначала поманить, а потом оттолкнуть.

— Зачем? — не поняла я. Заманивать Силина, а потом его отталкивать? Пусть живет своей жизнью.

— Это надо уметь. Вон твоей сестре парень на балкон цветы каждый день забрасывает. Значит, как-то привлекла?

Я ощутила собственную ущербность. До сих пор цветы мне не то что на балкон не закидывали, в руки-то не давали. Но действовать на Силина! Да еще специально! Чего-то добиваться? Так противно…

—  Хорошо, — согласилась я в надежде, что мама забудет и не потребует отчета о достигнутых результатах.

А на следующий день она заявила:

—  Принимала сегодня зачет и хочу тебе сказать! Твой Паша — пустота полная, — голос у нее был строгий. — Нечего о нем думать!

Я отвела глаза в сторону. Мать у меня или немного сдвинута, или малость туповата.

—  А я тебе вчера не то же самое говорила? — спросила у нее осторожно, она задумалась.

— Наверное, ты все же умнее меня.

***

Директор подошла к нам, она знала мою маму.

— Это моя дочь! —  я тут же почувствовала на спине руку, желающую вытолкнуть меня вперед.

Нет! Нет во мне никаких выдающихся способностей, чтобы так меня пихать! Я подалась назад.

Директор достала список и зачитала, кто едет в лагерь. Ни одна фамилия ничего мне не говорила. 

— Володя Гринько…

Володя? Грин? Я обрадовалась. Единственный знакомый. Хотя так себе, общались на олимпиаде… Но ЗНАКОМЫЙ!!!

—  Я знаю…Володю… — еле слышно пробормотала.

— Володя сядет на другой станции, — директор сверила списки.

И здесь не везет… Вот и езжай в лагерь. Одна! 

***

С общением у меня всегда возникали трудности. В девятом классе я дружила попеременно с двумя компаниями. В одной лидером была Танька, в другой  — Марина. Они сами распределяли, в какой момент и с кем я общаюсь, между собой же постоянно ругались и периодически дрались.

Танька — моя подруга с детского сада. В начальных классах мы были не разлей вода, но только оттого, что она лидер, а мне все равно. Когда я перестала ей подчиняться, в дружбе пошла трещина. Тогда началось общение с Мариной. К концу четверти той были  нужны хорошие оценки, и она становилась чересчур  ласковой. Но Марина не позволяла себе быть настолько примитивной, чтобы не поддерживать со мной отношения в другое время.

Марина считалась крутой. По субботам в ее компании пили спирт и всю неделю затем распускали слухи: громко, кто как напился, и шепотом, кто с кем уединился. Танька ненавидела Марину, потому что та пользовалась успехом у парней-старшеклассников, а Марина ненавидела Таньку, что та ненавидит ее. В общем, я была между двух огней. 

Еще я общалась с Лесей, она жила в доме напротив. Но разговаривать с ней  всегда скучно, потому что Лесю интересовали только сплетни и одежда. 

Мы гуляли как-то по улице:

— Марина с девчонками отмечали Восьмое марта. Купили на каждую по полбутылки водки.

Я постаралась прикинуть, сколько это.

— И где же?

— У Калашниковой. Ее мать ушла на завод.

— М-м-м… И кто с ними был?

— Одни.

Я вопросительно посмотрела на Лесю, она тут же объяснила:

— Мальчики не смогли прийти, — слово «мальчики» Леся произнесла аж с придыханием. — Девчонки такие пьяные-пьяные были! В обычные дни они собираются в подвале, а в подъездах они выкручивают лампочки для Маринки и Юльки.

Очень романтично!

— А Марина стукнулась об дверь. И теперь ее на две недели положили в больницу с сотрясением мозга, — Леся говорила о Марине с таким сочувствием, словно та случайно поскользнулась на дороге, а не пьяная шибанулась о косяк. — И еще она ездила недавно на рыбалку. С парнями. Знаешь, что парни по этому поводу спрашивают?

—  И что же?

—  На рыбалку или за рыбой?

Когда все рассказы про Марину исчерпались, Леся заинтересовалась мной: 

—  А тебе какие мальчики нравятся?

—  Хм… Не знаю, высокие.  Блондины…

— Надо искать тебе мальчика! — Леся загорелась идеей. — Марина меня с ними познакомит, а потом я тебя.

—  Не надо! Я уже нашла!

—  Кого? — Леся удивилась, как могла пропустить столь важное событие.

—  Не бойся. Он не отсюда.

—  Из района?

—  Нет.

—  Из города?

—  Нет,  — соврала я.

—  Из города! Я же помню! — возбужденно воскликнула Леся.

И когда я успела об этом сказать?

***

К нам подошла еще одна неуверенная в себе девочка. Тоже с мамой. Я подумала, что выгляжу точно так же, как она. Незаметная, некрасивая, скромная. Улыбнулась ей доброжелательно.

Директор, извинившись, сказала, что ей нужно еще что-то сделать, повернулась к выходу и выкрикнула:

— Громов! Максим!

И я тут же забыла про девочку, маму, свою неуверенность и всё остальное! Громов!!! Это надо же! Громов едет в лагерь! Офигеть! 

Я проследила, куда смотрела директор и узнала его. Большой и светловолосый, выше всех остальных, Громов, как всегда,  что-то бурно изображал и громко высказывался. Я заметила его еще на сессиях, практически не сводила глаз, пользуясь любой возможностью, чтобы оказаться рядом. Но не было никаких точек соприкосновения, чтобы познакомиться с ним. Я даже имя его вычисляла по спискам в вестибюле.

Объявили посадку. Мама зашла со мной в вагон, нашла купе, положила сумку, кинула взгляд на будущих соседок, пожелала счастливого пути и вышла. Через какое-то время замаячила на перроне. Я села на свое место и стала разглядывать девчонок, с которыми придется ехать. Первая темненькая с короткой стрижкой, вторая — светленькая. У светленькой белая кожа, белые волосы, белые брови и так густо накрашенные ресницы, что они выглядели неестественными. Потом вошла еще одна девочка. Та, которой я улыбалась на вокзале. Комплект полон. Мне показалось, что с соседками будет легко найти общий язык. Все они не особо красивы, значит, выделываться не будут. Я воспряла духом и успокоилась.

Но не тут-то было.

—  Настя! — вдруг выкрикнула черненькая. 

—  Маша! — узнала ее проходящая мимо девчонка. Они тут же полезли друг к другу обниматься.

—  Где ты едешь?

—  Там, дальше.

—   А давай ты поедешь со мной?

Это не к добру. Я на всякий случай опустила голову, чтобы стать незаметной. От Маши веяло скандалами. Она так сильно улыбалась и так бурно выражала эмоции, что легко представлялось, как глупо и яростно она будет конфликтовать.

—  Девчонки, а вы не желаете поменяться местами? У меня там нижняя полка, — предложила Настя.

У Насти каре и светло-русые волосы, приятная, хотя не красавица, она вызывала симпатию, во всяком случае,  была не так опасна, как Маша.

Все молчали.

—  Ну, пожалуйста, мы так хотим ехать вместе, — добавила уже Маша и сделала жалостное лицо.

Одна девчонка покачала головой, и тогда они обратились напрямую ко мне.

— Ты не хочешь поменяться?

Ну, почему сразу ко мне? Я пожала плечами.

—  Мы поможем тебе перенести вещи!

Когда девчонки перетащили мою сумку в другое купе, я почувствовала себя изгоем. Купе было чистым, светлым. На столе стоял чей-то картонный пакетик. Я села на полку и стала разглядывать солнечные пятна на стенах. Мама расстроится, узнав, что меня пересадили. 

Мама нашла меня. Появилась в окне с недовольным видом и решимостью разобраться со всеми, кто мог меня обидеть. Я поспешила ее успокоить, знаками показывая,  что теперь сижу здесь.

—  Почему? — спросила она.

—  Попросили поменяться.

—  Что? — громко переспросила она. Стекло было толстое, окно наглухо закрыто.

—  Попросили поменяться, — сказала я громче. Она опять не разобрала. Я махнула рукой, какая разница.

—  Почему ты здесь? — не унималась она.

И тут я отчетливо почувствовала на себе чей-то взгляд. Из соседнего купе, справа. Ощущение было настолько сильным, что я не могла от него избавиться. Говорить громче не могла. Показала маме в сторону тамбура, где должно быть открыто окно. 

—  Что случилось? — спросила она с тем же недовольным видом.

—  Я пересела, потому что меня попросили,  — и уже предвкушала, что весь следующий месяц мама будет рассказывать, какая я несчастная.

—  Как настроение? Не страшно?

—  Нет.

—  Будь умницей! Учись.

—  Обязательно.

Потом в тамбур вошли еще люди, и я вернулась в купе.

И тут появились мои новые соседки. Три девчонки вошли и остановились. Доля секунды мне понадобилась, чтобы понять, С КЕМ придется ехать. Три блондинки. Красивые, стильные, крутые. Хуже быть не может!

Одна подошла к столику и небрежно кинула три пачки жвачки: Wrigley’s Spearmint, Dowblemint и Juicy Fruit. Как в рекламе. Мне захотелось сжаться и провалиться на месте. Это была не просто жвачка, это ПОНТЫ! И их небрежно кидали. Девчонки смеялись, чувствуя себя уверенно, и во всех их движениях читалось только одно: 

— Мы крутые, модные, сами по себе,  и нам никто не нужен!

В первую очередь им не нужна я.

За минуту до отправления  я незаметно подошла к окну помахать маме. Меня коробило от собственной ненавязчивости, скромности, трусости и желания «лишь бы не нарваться». Жалко и противно. Поезд тихо покатил, я улыбнулась. У мамы был печальный вид. Она убедилась в мысли, что затея с лагерем была плохая. Справлюсь. И не с такими уживалась.

***

С момента, как встретила Сашу, я часто о нем думала. И почему-то на душе у меня становилось легко и ясно.

—  Он еще такой маленький мальчик, — говорила мама. — Не представлял, что его может быть видно за занавесками! Такой наивный!

—  А когда у него день рождения?

— Я не помню. Кажется, летом…

—  Значит,  ему еще… четырнадцать?

Я была его на целых полгода старше. Это немного коробило и в то же время нравилось.

Часто казалось, что Саша тоже меня не забыл.

—  Я где-то слышала, кто снится, тот и думает! — сказала как-то мама.

Я попыталась припомнить все свои сны. Саши в них не было. Ни разу. Зато Паша почти каждый день. Снилась школа, как он бегает около меня, но не подходит близко. Еще иногда незнакомые парни, которые влюблялись, искали меня, а я почему-то убегала. Но Саши в снах не было! Перерыв все мамины фотографии,  с ним я нашла только одну.  Он в два года спал в коляске. Я попыталась в младенце найти хоть какую-то его теперешнюю черту, но безрезультатно. В марте я поняла, что влюбилась. 

Мечты о нем уносили меня далеко. Мы, как Ромео и Джульетта, любим друг друга и страдаем от разлуки. Мы тайно встречаемся. Мы убегаем ото всех, смеемся, смотрим друг другу в глаза и… целуемся.

***

Девчонки болтали и смеялись.

—  Эх. Так весело было! — сказала самая симпатичная блондинка. — И куда мы едем?

—  Надо было остаться. Сейчас бы здорово погуляли, — ответила другая капризным голосом. Она положила вещи на полку надо мной.

Видимо, здесь только мне одной хотелось куда-то ехать. Я отвернулась к окну.

—  Что он тебе написал? — капризная спросила симпатичную.

—  М-м-м…

— Ну, дай почитать!

—  Не-а, — игриво засмеялась.

—  Тогда я тебе тоже не дам.

Я смотрела, как пробегают мимо гаражи, огороды, домишки, понимая, что мне, в отличие от блондинок, никто не может ничего написать. Сашин дом уже проехали. Он жил у вокзала.

Я бы не слушала, но девчонки говорили громко и невольно посвящали меня во все подробности. Иногда я отрывалась от окна, чтобы не казаться отстраненной, и видела, что они читают письма, которые парни написали им на прощание. Симпатичная блондинка отделилась от всех и углубилась в письмо. Даже задумалась над его содержанием и погрустнела. Наверно, кто-то сказал ей хорошие слова, типа люблю и буду ждать. Блондинка немного посидела так, но через некоторое время опять повеселела. 

— Скорее,  она была грустной не оттого, что это испытывала, а от того, что ей должно быть грустно в этом случае, — подумала я и снова отвернулась к окну. 

Я давала им себя рассмотреть, оценить и решить, стоит ли со мной общаться.

— Представляете, когда я была в Испании, кто-то подумал, что мы с мамой — сестры. Мне дали 25 лет, — сказала третья блондинка.

Я удержалась, чтобы не посмотреть на нее сразу. Подождала секунд десять. Натуральная блондинка: светлые волосы, почти невидимые брови и ресницы. Ей можно дать любой возраст, но двадцать пять, наверное, перебор. Она вела себя как богатая аристократка, часто изображая на лице брезгливое неприятие. Хотя чего она могла так не принимать?  Она достала плеер и вставила в уши.

—  Что ты слушаешь? — поинтересовалась самая симпатичная

—  Испанские песни. Мы купили там.

Это сказано просто, но в то же время подчеркнуто: она слушает не что-нибудь, а именно испанские песни, и именно ту кассету, которую в Испании и купила. Я почувствовала острую необходимость в поднятии самооценки. Оглядела себя мысленно, определяя, а можно ли по мне сразу сказать, что не была в Испании. Прошлым летом я на даче пасла корову. Но блондинкам об этом лучше не знать.

Все прошлое лето я вставала утром с постели, когда солнечные лучи находились в строгом перпендикуляре с печкой. Это означало девять. Натягивала на себя штаны и полусонная шла к сараю. Там во всю мычала Лиза. Наливала в ведро воды, бросала комбикорм, а затем выставляла ведро на улицу. Рывком открывая дверь, я пряталась, чтобы Лиза не сбила меня с ног. Не стой на пути у голодного животного. Пусть даже коровы! Лиза за минуту выпивала ведро и шла гулять неподалеку. А я вооружалась совковой лопатой и убирала навоз, стараясь не заострять  внимание, что Саша в это время занят чем-то более интеллектуальным.

—  Через два часа мы с тобой обязательно куда-нибудь пойдем! — обещала я Лизе, заманивая ее обратно в сарай, а затем уходила досыпать.

Гулять с Лизой мы ходили вместе с кошкой. И мне нравилась эта странная процессия. Сначала Лиза, потом я, потом кошка. И все одинаковые. Черно-белая кошка, черно-белая корова и свитер у меня тоже черно-белый. Лиза искала траву повкуснее, хитро глазела по сторонам, где бы слизать кочан капусты.  Я следила, чтобы она не зарилась на чужие огороды, не ломала заборы, не сбегала в лес. А что делала с нами кошка, я не знала.

Она была приблудной. Я кормила ее колбасой и позволяла с собой спать, пока не видит мама. Это была единственная кошка, которая любила находиться со мной постоянно! Ее я считала чем-то большим, чем просто кошкой.  Она ходила за мной по пятам, а я ее спрашивала, откуда она и почему именно сейчас оказалась рядом.  Кошка внешне была приличная, у нее были хозяева, но гулять она предпочитала со мной. 

Надо быть дурой, чтобы рассказывать это девчонкам!

***

В девятом классе на последней странице тетради по истории я старательно вывела «Саша», а ниже город и улицу. Хотелось, чтобы он как-то появился в моей жизни. Танька и Светка тут же заметили, попросили показать. Я какое-то время для вида посопротивлялась.

— А какая у него фамилия? — требовали они подробностей.

Я назвала только первую букву «Б». 

— Тогда мы спросим у твоей мамы! —  и на перемене действительно направились к ней.

Мама выдала все с потрохами. Даже больше! Многое бы я сама не решилась сказать. Саша —  красивый, высокий и умный мальчик! И как он на меня смотрел, скрываясь за занавесками!  Таньку в этот момент перекосило от злости.

***

—  Как тебя зовут? — обратилась ко мне симпатичная. 

Я взглянула на нее и немного оторопела. Девчонка походила на куклу Барби: заостренный подбородок, ровный ряд зубов, идеальная улыбка, узенький носик, высокий лоб и даже глаза, большие и зеленые.

Я назвала ей свое имя, улыбнувшись.

—  А я Ира! — ответила она радостно, ни стеснения, ни комплексов у нее не было. — Это Юля! — показала на аристократку. — И Наташа, — указала на девчонку с капризным голосом.

Кокетство из Иры перло направо и налево. Наташа равнодушно посмотрела в мою сторону, я мало ее интересовала. Наташа выше всех ростом, приятная, но не такая симпатичная, как Ирочка. Почему-то мне показалось, что с Наташей лучше не связываться.

—  Сколько тебе лет? —  продолжила расспрашивать меня Ирочка. 

—  Шестнадцать.

Она посмотрела на меня более уважительно.

—  А мне четырнадцать!

Ого! Она выглядела на все мои шестнадцать! А в четырнадцать я была такой доской, что и смотреть не на что!

—  Девчонкам по пятнадцать. Так что я здесь самая маленькая! — Ирочка порадовалась этому факту.

Я почувствовала себя нескладной и некрасивой по сравнению с этими тремя блондинками. Может, не совсем некрасивой, но так, ничего особенного, бесплатное приложение. 

—  Ты откуда? — хотела знать Ирочка,  я назвала, удивилась. — Где это?

—  Мы дотуда еще не доехали… — я засмеялась.

— А чего ты тогда в городе садилась?

—  Я была в гостях, — соврала, скрывая истинную причину. 

Потому что ТАМ мне садиться СТЫДНО.

Больше вопросов  не было. Я достала Кафку, рассказ назывался «Превращение». Начала читать, но с первой строчки почувствовала тоску. А ведь мне нравился Кафка! Особенно тем, что в его произведениях ничего до конца не было понятно. Сделаешь с горем пополам какой-нибудь вывод, так обязательно вылезет что-нибудь лишнее. Мама говорила, что читать Кафку — это высокий уровень.  Но девчонки вряд ли могли оценить. Они читали журнал «Лиза». 

 

Мимо прошел Громов. Я посмотрела ему вслед. Он был с парнем, таким же высоким, как и он сам. Симпатичным. А из кармана Громова торчала пачка сигарет.

— Следовательно, — подумала про себя. — Минут через пять они будут возвращаться обратно.

Выпрямила спину, чтобы потом взглянуть на них. Случайно.

Громов никогда не замечал меня. В школе одаренных детей более популярной личности, чем он, не было, его знали, кажется, все. А меня… я не была уверена, что меня вообще кто-либо видел. Я даже придумала себе игру: смотрела на Громова так долго и безотрывно, чтобы этого невозможно было не заметить. Но он не замечал. 

Пошли обратно. Я подождала, пока они поравняются со мной, и подняла глаза. Неплохо: взгляд случайный, на лице — остаточные мысли, конечно, никак не связанные с ними. Но Громов… посмотрел на меня!

…???…

Не поняла! Они уже скрылись, а я все еще оставалась в ступоре. 

— Нет, это логично! — убежала себя. — Я взглянула на него, он поймал мое движение и отреагировал.

Но что-то не сходилось. Громов посмотрел на меня РАНЬШЕ! Он узнал меня?

— Смотрите, какие парни прошли! — Ирочка прервала мои мысли.

— Второй ничего, — заметила Наташка.

— А первый мне совсем не понравился, — фыркнула Юлька-аристократка. — Строит из себя что-то.

Она имела в виду Громова. У него на самом деле было какое-то надменное выражение лица. Отталкивающее. В ШОДе я таким его не видела. А его друг, да, ничего. Похож на ангелочка и об этом прекрасно осведомлен. Рэперский комбинезон, расслабленные движения, майка с длинными лямками и отросшие волосы, падающие на лицо. Просто мечта девчонок. А девушек у него, наверное, столько, что и представить сложно.

***

Пашечка, мечта девчонок, играл в ансамбле на синтезаторе и при этом безбожно прогуливал уроки. Мама частенько посещала его родителей как классный руководитель, а потом передавала мне все пикантные моменты:

— Я спросила у него: «Ты чего уроки прогуливаешь, влюбился что ли?» А он мне с вызовом: «Может и влюбился!» 

— Ты нашла о чем спросить.

—  А потом я: «Сколько же у тебя девчонок?» Он: «Целый гарем!» Это значит, что у него никого нет! Если бы кто-то был, он так не сказал.

— М-м-м. И чо?

— Ну, как же! Надо знать…

— Ты обо мне-то его не спрашивала?

— Нет. Чего мне спрашивать? Но если что-то тебя касалось, у  Пашечки была о-о-очень неадекватная реакция.

— Что значит  неадекватная?

— Он все время пытался куда-то удрать. Причем, когда я ругала его за оценки, он был спокоен как удав. Но как только речь могла косвенно привести к тебе, он менялся в лице. 

***

— Здравствуйте, девочки! — заглянул к нам в купе мужчина лет сорока. Густые черные усы и черные волосы. Как я поняла, он наш руководитель.

— Здравствуйте! — весело и громко ответили девчонки, а я тихо, почти неслышно.

— Меня зовут Владимир Николаевич, — сказал он, улыбнулся и сел на полку. — Я буду вас сопровождать в поезде и потом в лагере. Если есть вопросы, с ними  — ко мне.

В его голосе не слышалось ни давления, ни начальственных нот. Вообще он выглядел умным человеком, достаточно редкое явление для взрослых.

— Как вас зовут? — спросил он. 

—  Ира! Юля! Наташа! — девчонки назвали свои имена, словно им было чем гордиться, я же произнесла свое имя, глядя куда-то в сторону. Владимир Николаевич не мог запомнить столько имен, не стоило и стараться.

— У вас все нормально? — поинтересовался он.

— Да, — дружно сказали девчонки, а я только улыбнулась.

И тут он посмотрел прямо мне в глаза. Я растерялась от такого внимания, но заметила, что на его лице промелькнула какая-то мысль. Что он подумал? Мысль явно обо мне. Уголок рта его дрогнул.

— А сюда еще кто-нибудь сядет? — Ирочка отвлекла его внимание, она спрашивала про боковую полку.

— Да, — Владимир Николаевич повернулся к ней. — Ночью. Еще одна девочка.

— А сколько ей лет?

— Тринадцать.

Ирка скорчила недовольное личико. То ли тринадцатилетние ее не устраивали, то ли, что полку займут.

— А что он сказал про какую-то школу? — спросила у девчонок Юлька, когда Владимир Николаевич ушел. — Какие-то одаренные. Нас что, учить будут?

— Не, учиться я не собираюсь! — отреагировала Наташка.

— Я тоже,  — поддержала Ирочка, а потом засмеялась. — И куда мы попали?

— Наверное, тот парень точно оттуда, — Юлька вспомнила о Громове.

— Да, он оттуда, — наконец-то и я вставила что-то в разговор.

— А ты, что, тоже? — Ирочка удивленно уставилась на меня.

— Да, — я слегка поморщилась, я не считала себя «одаренной».

В ШОДе учили физике и математике, а я занимала 7-е и 8-е места по русскому и литературе. Какая уж тут одаренность.

Наш поезд подошел к  станции, где должен садиться Грин. С момента, как на вокзале я узнала, что он поедет с нами, была уверена, что подойду к нему сразу. А тут… что-то… засомневалась. Надо подойти! Сейчас? Нет! Что я буду сваливаться ему как снег на голову? Пусть сначала положит вещи, осмотрится, с соседями познакомится… Меня и тянуло, и держало на месте одновременно. 

— Надо бы перекусить! — избавила меня от сомнений Наташка, налаживать контакт с ними —  задача гораздо важнее, чем здороваться с каким-то Грином. 

— Что будем есть? Лапшу?

Слава богу! Лапша была у меня тоже, даже той же фирмы, как у них. Хотя бы здесь не буду чувствовать себя «бедной родственницей». Мы отправились за водой в начало вагона, но, конечно, я последняя. Девчонки горделиво вышагивали, а я смотрела только прямо перед собой, стараясь не казаться такой уж скромной. Хотя бы самой себе.

Во втором купе обнаружился тот симпатичный парень, который был с Громовым. Держал в руках гитару и невинно-нахально рассматривал нас.

На обратном пути нашла и Грина. Такой же, как и раньше: высокий и худой, как шпала, а лицо детское. Хотела уже открыть рот, чтобы поздороваться, но он сидел отвернувшись, с кем-то разговаривал, и ноги унесли меня вперед.

Я поразилась собственной нерешительности! Пашечка всегда служил примером последней трусости на земле. А теперь и сама туда же!

***

Замечать страх в Пашиных глазах было одним из моих развлечений в девятом классе. Однажды я шла из школы с подружкой, Светкой, и Пашечка смачно запустил ей снежок в спину. Я обернулась и, посмотрев на него, спокойно сказала:

— Сволочь! — а в его глазах промелькнуло желание немедленно скрыться.

Но Паша собрался, поднял подбородок, прищурился и зачерпнул снег, чтобы на этот раз бросить в меня. Я резко отвернулась, ожидая удара, но снежок пролетел мимо.

— Косой! — повернулась к нему снова, но отмечая, что Паша изначально в меня не метил. До того боится, что даже кинуть  не может?

Паша пытался преодолеть свой страх, и это иногда у него получалось. Например, на классном часе, когда обсуждался выпускной, на котором его ансамбль собирался выступать.

— Паша, когда у вас репетиция? — спросила мама.

— Я сейчас точно не знаю, — вальяжно ответил он. — Я позвоню.

???

Я замерла. И вместе со мной, кажется, весь класс. На секунду воцарилась полная тишина. То, что Паша будет звонить маме, никто и не подумал. Паша будет звонить МНЕ! Очень захотелось послушать, каким будет его голос, когда я возьму трубку. Только это единственное, на что его хватило. Звонил он не сам, а Мухин, и то вначале бросил трубку. 

Или еще. И нас был КВН, мы с ним были в разных командах. Он сказал нам что-то обидное, а я на него посмотрела. Но по-доброму, улыбнулась и помотала головой.

Что была за реакция! Сначала отразился испуг. Паша перестал улыбаться. Потом догадался, что выглядит испуганно и попытался как-то скрыть. Затем засомневался, может, я обращалась не к нему, и появилось непонимание. А потом смятение, к нему! В конце концов Паша так потерялся, что не мог отыскать подходящее выражение лица. Я не стала его мучить и отвернулась. 

***

А поезд тем временем подкатил к моей станции. Разве я тут живу? Мне стало как-то не по себе. Кроме одинокого здания вокзала, столбов и нескольких домиков, казалось, здесь больше ничего не было! Ничего, кроме сплошного и бесконечного леса под низким и серым небом. Разве я имею какое-то отношение к этому месту? Не могла я поверить. Нет! Я не могу быть отсюда! Поезд постоял две минуты и поехал. 

С этой станции я всегда  уезжала к Саше.  Две минуты на то, чтобы добраться до вагона и забраться в него прямо с насыпи.

***

—  А Леся в подъезде написала: я плюс Паша равно любовь, — сообщила я маме шутя.

Она отреагировала странно, вместо того, чтобы похихикать, вдруг нахмурилась:

— Я с ней поговорю! Пусть стирает!

На следующий день она пришла из школы и сообщила:

— Я поговорила с Пашей.

— Что? — от неожиданности я уставилась на нее. 

— Оставила его и Мухина после уроков и спросила, почему они звонят и бросают трубки.

— Они же только один раз звонили?

— Они ответили, что хотели узнать номер Марины. Так оправдывались, что аж стояли по стойке смирно. А я сказала, что тебе каждый день звонят мальчики по телефону и бросают трубки, и папе это уже надоело.

— Это полное вранье! Мне никто не звонит!

—  Ой, да какая разница. Зато так забавно, они почти одновременно выпалили: «Это не мы!»

Мама то преувеличивала, то скрывала, то придумывала на ходу. 

—  У них были такие заинтересованные лица! — добавила она.

***

—  Ты пойдешь с нами? — спросила меня Ирочка, когда поезд остановился на двадцать минут. Из них троих она относилась ко мне лучше всех.

Я не хотела никуда идти. Но оставаться одной, да с их вещами. На кого  они подумают, если что-то вдруг потеряют. Нет уж, нет уж.

На платформу высыпало много ребят. Я обрадовалась, что наконец-то познакомлюсь с кем-то еще, подойду к Грину. Но девчонки с гордым видом прошли мимо всех и спустились на рельсы. 

Это же опасно! Я испугалась, но последовала за ними. С ними ехать еще три дня. Вдруг они решат со мной не разговаривать? Они запрыгнули на следующую платформу и отправились дальше. Что они делают? Это же просто глупо! Но мне некуда было деться, кроме того, как следовать за ними.

Наконец-то, они остановились, я вздохнула с облегчением. Поравнявшись, заметила, что ниже их ростом (они на каблуках),  и почувствовала себя маленькой, жалкой и серой. К ощущениям собственной неполноценности добавлялись еще картины уходящего поезда, перекрытые пути, метание по вокзалу и отсутствие денег… Я пыталась убедить себя, что девчонки знают, что делают.

Наташка оглянулась по сторонам и достала сигареты.

Понятно. Почему-то я не ожидала, что они курят, но постаралась, чтобы лицо мое не выразило неодобрения. Ирочка прикурила от Наташкиной зажигалки, затянулась и опустила руку вниз, другой обняла себя за талию. Такую позу я уже видела в своей школе. Все курящие девчонки делали именно так.

— Ты будешь?  — задала мне вопрос Ирочка, которого я боялась всю жизнь.

В классе я и без того была белой вороной, не пила, не курила, на дискотеки не ходила. Снова проходить это здесь? Снова чувствовать себя пай-девочкой? Слава богу, аристократка Юлька стояла без сигареты.

— Нет, — я мягко ответила Ирочке, и она не настаивала.

Они курили уже несколько минут и никуда не торопились. Вдруг Наташка спрятала сигарету за спину.

— Вот черт! — прошипела она. Оглянувшись, я заметила Владимира Николаевича.

—  Девчонки! — произнес он, выставляя руку вперед, будто боясь, что мы сбежим, как испуганные животные. — Мне все равно, что вы курите. Но, пожалуйста, не отходите так далеко! В любое время на пути могут подать состав и перекрыть вам дорогу. Что вы будете делать?

Я смотрела на Владимира Николаевича как на своего спасителя, чувствуя радость и освобождение. Но не только из-за того, что подтвердил все то, о чем я думала. Он не ругался! И не навязывал! 

— Я не курю! — так и говорило ему мое лицо. — И я сразу знала, что это плохая затея!

— Пойдемте, — Владимир Николаевич сказал девчонкам и посмотрел на меня.

Показалось, что он прочитал мои мысли, потому что  улыбнулся, но не мне, а этим мыслям. Я тут же опустила глаза. Неужели  на мне всё так написано?

Далее


Эта страница была показана 1200 раза.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *